RU
 
КУЛЬТУРА ЕКСКЛЮЗИВ "ГОРДОНА"

"Вербой обернувшись, неистово с ветром сношалась, и была в триста лет ослепительно так молода". Нові "карантинні" вірші Рибчинського

Пісні на слова Рибчинського виконують Ротару, Повалій, Гвердцителі, Ніна Матвієнко, Могилевська, Зібров
Пісні на слова Рибчинського виконують Ротару, Повалій, Гвердцителі, Ніна Матвієнко, Могилевська, Зібров
Фото: Юрій Рибчинський / Facebook

За словами 76-річного українського поета і драматурга Юрія Рибчинського, у його житті немає жодного дня, щоб він не писав віршів. "Локдаун, карантин – стимул для творчості. Поспішаю встигнути написати", – зізнався поет. Видання "ГОРДОН" ексклюзивно публікує нові вірші Рибчинського, написані у другій половині 2020 року і першій половині 2021-го.

Метеорит

Над городом весной летел мужик –
Метеорит
И словно выстрел, был безумный крик
"Гляди! Летит!"
Ни крыльев, ни пропеллера в штанах,
Двух ног шасси,
Куда летел мужик, презревши страх,
Поди спроси,
Спроси: куда? откуда? кто таков? –
Ответа нет.
Летел мужик средь белых облаков
За солнцем вслед.
И улыбался, и балдел от высоты,
Душой крылат,
И с ангелами в небе был на «ты»,
И птицам брат.

Смеялись дети, во дворах прервав
Игру в футбол,
Когда над ними он летел стремглав –
Гол как сокол.
На это безобразье глядя вверх,
Как на мираж,
Свистел истошно милиционер –
Порядка страж.

Рыдала только женщина одна
Навзрыд, с тоской,
Что вышвырнула мужа из окна,
Застав с другой.
Она метала ему вслед из глаз
Десятки стрел
И повторяла с болью сотни раз:
"Чтоб ты сгорел!"
А он, мужик, летел и не сгорал,
Свободе рад,
Поскольку был ему домашний рай
Страшней, чем ад.
Летел он вдаль, никчемный семьянин –
Метеорит
В объятья новых мессалин
И маргарит.

Свадьба

Слепоглухонемая
Окаянная ночь.
Ведьма злая, хромая
Выдает замуж дочь.

И чего только нету
На огромном столе:
Водка из табуреток,
Волчьих ягод желе,
Соловьиные связки
И лягушек пупки,
Комариные глазки,
С беленой пирожки,
Под сметаной поганки,
Из медуз голубец
И вампирской кровянки
Пять змеиных колец.
Для крутого веселья,
Для безумных забав –
Приворотное зелье
Из дурманящих трав,
Заливной с хреном студень
Из козлиных копыт –
Все, чем славен повсюду
Колдовской общепит.

Рыб созвездие мечет,
Словно бисер, икру.
Вся окрестная нечисть
Собралась на юру:
Леший с мордой собаки,
Ворон – тьмы аватар,
Упыри, вурдалаки,
Мастера навьих чар,
Домовой-образина,
Водяной-водолаз
С вечно пахнущим тиной
Тихим омутом глаз,
Мымра-прелюбодейка.
Колченогий колдун,
Недотыкомка-девка,
Недоумок-горбун.

И, как солнышко, в пятнах
Ведьмы дочь с животом –
То ль на месяце пятом,
То ль уже на шестом.
Рядом с нею, невзрачной,
Ест и пьет за двоих
Сын русалки внебрачный
Шестипалый жених.
И подружка невесты
На него в этот час,
Одержимая бесом,
Положила свой глаз.

Свадьба! Свадьба в разгаре!
Жарко небу в ночи.
Лис! Лабай на гитаре!
Дятел! В бубен стучи!
Волки! Рвите гармошки!
В унисон войте, псы!
Пойте, черные кошки,
За кусок колбасы.

Но средь дикого гама
Раздается вдруг крик:
"К бесу музыку, мама!
Где мой чертов жених?"
Омерзительно ели
Захихикали вдруг.
"Где же он в самом деле?" -
Слышен ропот вокруг.
Может, он обернулся
Стерхом и улетел?
А, быть может, от грусти
Сдуру сам себя съел?
Может, так он упился,
Что уснул под столом?
Нет, со свадьбы он смылся
Незаметно, вдвоем.
И куда – неизвестно,
Нерадивый жених,
На подружке невесты
Скачет он в этот миг.

И кончается в мае
Так, что сердцу невмочь,
Слепоглухонемая
Окаянная ночь.

Сирена

С белоснежной нежной пеной
На устах, уставших петь,
Синекрылая сирена
Рыбакам попала в сеть.

И семь тружеников моря,
Семь отчаянных голов,
Что с ней делать? – стали спорить,
Жадно глядя на улов.

И промолвил седовласый
Самый опытный рыбак:
"Говорят, сирены мясо
Неземной имеет смак…"

А другой, взглянув на невод
И на смуглой кожи гладь,
Предложил с морскою девой
Всей команде переспать.

Но Луис из Картахены,
Крикнув: "Руки прочь! Не трожь!" –
Заслонил собой сирену
И достал дамасский нож.

Закричала чайка в небе.
И сказал рыбак друзьям:
"Чтобы нам врагами не быть,
Я вам славный выкуп дам!"

"А что будет с ней, с сиреной?"
И ответил он: "Клянусь,
Что на ней я непременно
По прибытию женюсь".

И услышал громогласный
Смех сирены за спиной:
"Ты забыл спросить, согласна ль
Я твоею стать женой!
Не предам я дар бесценный –
Вольных два своих крыла.
Где ты видел, чтоб сирена
Окольцована была?"

И рыбацкой той артели
Семь придурков без труда
Переспали с ней. И съели.
И уснули. Навсегда.

Мужчина средних лет

Он был мужчиной средних лет,
Не молод и не стар.
Его жену, его детей
Забрали в Бабий Яр.
И он пошел за ними вслед
Дорогою утрат.
Вот и ворота на тот свет.
Вот и ворота в ад.

Вот и ворота на тот свет.
А у ворот стоят
Два полицая средних лет
И курят самосад.
Они стоят у входа в ад,
А много лет тому
Ходил он с ними в детский сад
И жил в одном дому.
Один – Иван, другой – Андрей.
Предчувствуя ответ,
Его спросили : "Ты еврей?"
И он ответил : "Нет!"
Тогда сказал один из двух:
"Но если ты не жид,
Скорей отсюда во весь дух
Катись, покуда жив!"

Туман клубился, словно дым,
У входа на тот свет.
"Я не уйду!" – ответил им
Мужчина средних лет.
Иван сказал ему: "Балда!"
Андрей сказал : "Балбес!"
И отвели его тогда
К полковнику СС.
А тот раздумывать не стал.
Он был на руку скор.
Он грозный вальтер свой достал
И выстрелил в упор.

Вот так закончил жизнь свою
Сказавший громко "нет".
Но он не долго был в раю,
Мужчина средних лет.
Прошло три дня. И он воскрес,
Поправши смертью смерть.
И пред полковником СС
Стоял худой, как жердь.
Глаза полковнику слепя,
Спокойно он стоял.
– Ты жив?
– Как видишь!
– Но тебя
Я лично расстрелял.
Как выжить ты сумел,
Скажи?
Ответь мне, не тая,
Кто ты такой?
Ты вечный Жид?
– Нет, украинец я.

Канун Рождества

Снег выпал,
Как белый птенец из гнезда.
Снег выпал,
Как счастье порой выпадает.
Я еду по снегу.
Я жму на педали.
Мне нравится эта по снегу езда.

Суббота. Морозно. Канун Рождества.
От ярой пурги голова идет кругом.
И объединяет всех чувство родства
С Марией, с Христом, с декабрем
И друг с другом.

Снег крупный,
Как белого риса крупа,
Библейский,
Как будто небесная манна.
Я еду по снегу,
Колеса крутя,
Как в Ялте курортники
Крутят романы.

Повсюду царит –
И в сосульках осколочных,
И в ярких рекламах
У входа в Пассаж,
И на базарах
Сосновых и елочных -
Безумный предпраздничный ажиотаж.

Колдобины я объезжаю с ухабами
И мчу средь вечерней людской кутерьмы
И женщины кажутся
Снежными бабами –
Все в хлопотах,
Будто бы в хлопьях зимы.

И вдруг торможу у витрин магазина,
Увидев, что снег
Словно вата, горит.
А это на чистом снегу –
Снегири
Пылают,
Как в горле ребенка ангина.

Деревьев заснеженных дивная грация.
Становится мраморным
Серый гранит.
И каждое здание в городе мнит
Себя Белым Домом в день инаугурации.

Под шинами снег, как капуста, хрустит,
И прилипает к бровям и ресницам.
На велосипеде
Я еду столицей
К любимой, которая ждет и грустит.

Приеду.
И снег отряхнувши с себя,
Оставлю
Свой велосипед в коридоре.
И в дверь позвоню.
И на шею мне вскоре
Ты бросишься вдруг, красотою слепя.

И скажешь: "Люблю!"
И пойму я тогда,
Зачем, для чего
В этот вечер, не тая,
Снег выпал,
Как белый птенец – из гнезда,
Снег выпал,
Как счастье порой выпадает.

Диалог актера и режиссера

Актер
Пора сказать, пора.
И я сейчас скажу:
Закончилась игра.
Со сцены ухожу.
Игра не стоит свеч.
Прощайте! Вуаля!
Хочу мосты я сжечь,
И жизнь начать с нуля.
Мне стал безумно чужд
Тот мир, где я – не я,
Где выдуманных чувств
Тлетворный трупный яд,
Искусственная страсть,
Мышиная возня.
Я наигрался всласть.
Играйте без меня!
Я снял с себя парик.
Я грим актерский стер.
Вы слышите мой крик:
Я больше не актер!
Я больше не кумир
Поклонников-химер.
Прости меня, Шекспир!
Прости меня, Мольер!
Осточертело жить
Мне не своей судьбой
И публику блажить.
Я быть хочу собой!

Я кончил монолог.
И главный режиссер,
Наш театральный бог,
Сказал: "Все это – вздор!
Ты хочешь быть собой?
Но зеркала не врут,
А в них ты – Лир слепой,
Тартюф, коварный Брут,
Ты Мышкин – идиот,
Ты Пугачев – смутьян,
Ты – странный Дон Кихот,
Ты – страстный Дон Жуан.
Смешна мне твоя спесь.
Пойми же, дуралей,
Что состоишь ты весь
Из сыгранных ролей.
И как ты ни божись,
И как ты ни крути,
Прожить в театре жизнь –
Не сцену перейти.
Здесь, чтоб собою стать,
Ты должен кем-то быть:
Отелло, чтоб страдать,
Ромео, чтоб любить,
Ясоном, чтобы плыть,
Икаром, чтоб летать,
Фальстафом, чтобы пить,
И Фигаро, чтоб врать.
Зачем ты, полон сил,
Я не могу понять,
Вдруг на одну решил
Сто жизней променять.
Да, наш театр – не храм,
Он – сумасшедший дом.
От фарсов и от драм
Все тронулись умом.
Здесь каждый Фортинбрас,
Макбет или Скопен.
Но хуже в сотни раз
Театр вне этих стен.
Там главный режиссер
Не Бог, а Люцифер,
Помреж – в законе вор,
Завтруппой – лицемер.
Подчас премьера роль
Играет там дурак.
Ты в том театре – ноль,
Зовут тебя – Никак.
Ты там, как манекен,
Безмолвный попугай.
Ты хочешь быть никем?
Я не держу. Ступай!
Я все уже сказал.
Прощай! Иди домой.
Так что же, гдядя в зал,
Молчишь ты, как немой?"


Актер
Молчу я, пряча боль,
Чтоб вслух не зареветь.
Прости меня! Позволь
На сцене умереть…

Золотые мои киевлянки

Перепели всех птиц перепелки,
И умолкли их все перепалки.
Где вы, девочки, телки-метелки?
Где вы, милые,
Елки-моталки?

С кем теперь вы, Галинки-блондинки,
С благородной осанкой Оксанки?
Для кого вы теперь – половинки?
Для кого вы теперь – полонянки?

С кем теперь вы, Кристинки и Верки?
И верны ли о вас кривотолки?
Пионерки мои – староверки,
Комсомолки мои, балаболки.

Неужели увяли ромашки
И замерзли в ночи незабудки?
Как живется вам, пташки-Наташки?
Как живется вам, Людки-малютки?

Неужели все Нинки – на рынке,
А все Анки – в коммерческом банке?
Неужели в чулках-паутинках
Ваши дочери стали путанки?

Евдокии, Сюзанны и Марты
С голубыми, как небо, глазами,
Я всех вас не проигрывал в карты
И всем вам изменял только с вами.

Отчего ж так до боли вас жалко,
Мои музы, мои однолетки,
Неуемные Алки-давалки,
Пышногрудые светки-нимфетки?

Я не верю ни черту, ни Вию,
Что на Байковом ваши останки.
Для меня вы – навеки живые,
Золотые мои киевлянки.

Магдалина

Задолго до того, как древний Песах
Стал Пасхою, свою меняя суть,
В обычный день семь окаянных бесов
Изгнал из моей плоти Иисус.

С тех пор назло досужим кривотолкам,
В душе благоговенья не тая,
За ним везде, как нитка за иголкой,
Беспрекословно следовала я.

Была всегда, Мария из Магдалы,
Я рядом с ним среди учеников,
Что вещему Учителю внимали,
Не разумея смысла его слов.

За то, что, незамужняя девица,
В толпе мужчин за ним я всюду шла,
Меня считали многие блудницей,
Которой никогда я не была.

Мне выпало, за что – не знаю, счастье
Сидеть с ним одесную за столом
И, в голос его вслушиваясь, часто
Предчувствовать, что будет с ним потом.

И неспроста,
Чиста, как голубица,
Я первая
Стояла у креста,
И первая
Пришла к его гробнице,
Чтоб убедиться,
Что она – пуста.

Меня считал он
Самой благоверной
И самой преданной.
И не случайно мне,
А не кому-то
Он, воскресший, первой
Явился наяву, а не во сне.

И первая
Я людям возвестила
Благую весть,
Что Иисус воскрес.
Но все считали, что я лгунья, или
В меня опять
Вселился адский бес.

Пройдут года.
И, не смирясь с утратой,
На Капри, в приснопамятном году
Я с жалобой на Понтия Пилата
К жестокому Тиберию приду.

И кесарю порочному, рябому
Историю распятого Христа
Поведают с невыразимой болью
Мои от слез соленые уста.

Но выслушав меня, он усомнится,
Похабно рассмеявшись мне в лицо.
И я тогда достану из тряпицы
Обычное куриное яйцо.

Скажу "Христос воскрес!" – и скорлупа
Не сразу – постепенно станет красной,
Как кровь Спасителя, которого толпа
Злословила во время страшной казни.

И собственным глазам своим не веря,
Маньяк, чревоугодник, мракобес,
Воскликнет перепуганный Тиберий
Дрожащим голосом: "Воистину воскрес!"

Лысая гора

Что-то ведьмы летать перестали на Лысую гору.
Знать, за лысых мужчин вышли замуж они все подряд
Или клином на юг улетели в осеннюю пору
И на круги своя воротиться забыли назад.

Прежде, помню, лишь свистнешь – на шабаш все скопом слетались:
Кто богаче – на ступе, а кто победней – на метле.
Беспилотники-бабы, куда же вы все подевались?
Тишь на Лысой горе, как покойница в мертвой петле.

А, бывало, вы здесь, непристойные рожицы корча,
Разводили костры и одежду сжигали дотла,
И смеясь, на луну наводили, бесстыжие, порчу,
И плясали, визжа до упаду, в чем мать родила.

Выделялась средь вас та, что самой красивой считалась,
Что могла Млечный Путь одним взглядом лишить молока,
Что, вербой обернувшись, неистово с ветром сношалась,
И была в триста лет ослепительно так молода.

И ходила она, помавая плечами, как пава,
Цветом глаз и волос, словно ночь или уголь, черна,
И за ней волочилась дурная скандальная слава,
Что лишает мужчин она силы, рассудка и сна.

А потом их, целуя, губами надменными губит.
Если взглянешь в глаза ей сквозь длинных ресниц камыши,
То увидишь ты, сколько таких же, как ты, женолюбов,
Сном мертвецким уснули на дне её адской души.

С ней не раз и не два мы играли в Содом и Гоморру.
И не раз и не два с ней летали мы за окоем
В древний Киев, на кручи, на клятую Лысую гору.
И не раз и не два убивали там время вдвоем.

И не раз и не два с ней потом под ржавеющей крышей
Засыпал я, как снег засыпает Печерск и Подол.
Но в объятиях жарких однажды сквозь сон я услышал,
Как навзрыд, словно выпь, по ней плачет осиновый кол.

И ее не будя,
Оставляя свой запах в постели,
Я сбежал на Камчатку,
На Дальний Восток, на Кавказ.
Но за мною повсюду
Летели сквозь дни и недели
Две вороны её колдовских
Обезумевших глаз.

Как я спасся от них, я, наверное, вспомню едва ли.
Помню только, как загодя, перед Великим Постом
Трое старцев святых ведьмы тень из меня изгоняли,
Осеняя чело мне своим чудотворным крестом.

И казалось, навек я забыл чародейку-притвору.
Но как только весна, что-то снова мешает мне спать,
И опять, и опять меня тянет на Лысую гору,
Куда ведьмы давно перестали на шабаш летать.

 

Нерон. Спекталь

Тихий вечер.
Время оно.
Рим. Июль.
Дворец Нерона.
И Сенека возле трона
О законах говорит.
И вбегает Агриппина,
Как актриса с Малой Бронной,
Громко каркая вороной:
"Рим горит!"

Рим горит (Аплодисменты)
Рим пылает (Крики "Браво!")
Полыхает слева, справа
Рим – столица все столиц,
Это зрелище похлеще
Всех чудовищных, кровавых
Гладиаторских побоищ
И ристалищ колесниц.

Как потом напишет Тацит:
Все сгорает, кроме Тибра –
Термы, пышные палаццо,
Храм Юноны и Сенат,
И, сбежавшие из цирка,
Бродят всюду львы и тигры,
И сгоревших римлян трупы
С наслаждением едят.

И стоит Нерон, любуясь
Рыжим заревом пожара,
Восторгаясь панорамой,
Что видна ему с холма.
И, в душе своей ликуя,
Он берет свою кифару,
И, смеясь, на ней играет,
Словно выживший с ума.

И прапрадед Паваротти,
Славный правнук Герострата,
С наслаждением вдыхая
Запах дыма, гарь и вонь,
Изрыгает он из плоти
Сочиненный им когда-то
Гимн во славу Прометея,
Подарившего огонь.

А потом поет о Трое,
О несчастном Илионе,
От которого остались
Мифы, пепел да зола.
И зловещая комета
Предвещает с небосклона,
Что ждет та же участь город
Одноглавого орла.

И мамаша Агриппина,
Глядя с ужасом на сына,
Приказавшего кретинам
Рим поджечь со всех сторон,
Вспоминает предсказанье,
Что ее убийцей станет
Сын, однажды возведенный
Её хитростью на трон.

Акт второй.
Вбегает некто.
Говорит: евреев секта,
Мстя заносчивому Риму
За распятого Христа,
Подпалила все бордели,
Все культурные объекты,
Ипподромы все и даже
Все отхожие места.

И, услышав это, кесарь
Объявляет вне закона
Всех евреев и выносит
Им свой смертный приговор.
И его уводят в спальню
Мальчик Спор – жена Нерона
И супруг Нерона – бывший
Гладиатор Агасфор.

И мудрейший сын эпохи,
Слыша, как в алькове охать
Начинают блуд и похоть,
И разнузданная страсть,
Понимает вдруг Сенека,
Что любого человека
Превратить способна в монстра
Необузданная власть.

И как предсказатель, вызвав
На себя огонь столетий,
Он и без трубы подзорной
Видит в будущих веках,
Как сгорают живописно
Первый Рим, второй и третий,
От империй всех позорных
Оставляя пыль и прах.

Несмотря на это, зритель
Хлеба требует и зрелищ
И актеров заставляет
Выходить на крики «бис»,
И почти одновременно
Вновь являются на сцене
Агриппина и Сенека
Из-за штопаных кулис.

Что касается Нерона –
До тех пор, пока с балкона
Плебс тирану рукоплещет,
Будет вечной роль его
В исполнении блестящем
То месье Наполеона,
То синьора Муссолини,
То еще кое-кого.

Метеорит

Над городом весной летел мужик –
Метеорит
И словно выстрел, был безумный крик
"Гляди! Летит!"
Ни крыльев, ни пропеллера в штанах,
Двух ног шасси,
Куда летел мужик, презревши страх,
Поди спроси,
Спроси: куда? откуда? кто таков? –
Ответа нет.
Летел мужик средь белых облаков
За солнцем вслед.
И улыбался, и балдел от высоты,
Душой крылат,
И с ангелами в небе был на «ты»,
И птицам брат.

Смеялись дети, во дворах прервав
Игру в футбол,
Когда над ними он летел стремглав –
Гол как сокол.
На это безобразье глядя вверх,
Как на мираж,
Свистел истошно милиционер –
Порядка страж.

Рыдала только женщина одна
Навзрыд, с тоской,
Что вышвырнула мужа из окна,
Застав с другой.
Она метала ему вслед из глаз
Десятки стрел
И повторяла с болью сотни раз:
"Чтоб ты сгорел!"
А он, мужик, летел и не сгорал,
Свободе рад,
Поскольку был ему домашний рай
Страшней, чем ад.
Летел он вдаль, никчемный семьянин –
Метеорит
В объятья новых мессалин
И маргарит.

Свадьба

Слепоглухонемая
Окаянная ночь.
Ведьма злая, хромая
Выдает замуж дочь.

И чего только нету
На огромном столе:
Водка из табуреток,
Волчьих ягод желе,
Соловьиные связки
И лягушек пупки,
Комариные глазки,
С беленой пирожки,
Под сметаной поганки,
Из медуз голубец
И вампирской кровянки
Пять змеиных колец.
Для крутого веселья,
Для безумных забав –
Приворотное зелье
Из дурманящих трав,
Заливной с хреном студень
Из козлиных копыт –
Все, чем славен повсюду
Колдовской общепит.

Рыб созвездие мечет,
Словно бисер, икру.
Вся окрестная нечисть
Собралась на юру:
Леший с мордой собаки,
Ворон – тьмы аватар,
Упыри, вурдалаки,
Мастера навьих чар,
Домовой-образина,
Водяной-водолаз
С вечно пахнущим тиной
Тихим омутом глаз,
Мымра-прелюбодейка.
Колченогий колдун,
Недотыкомка-девка,
Недоумок-горбун.

И, как солнышко, в пятнах
Ведьмы дочь с животом –
То ль на месяце пятом,
То ль уже на шестом.
Рядом с нею, невзрачной,
Ест и пьет за двоих
Сын русалки внебрачный
Шестипалый жених.
И подружка невесты
На него в этот час,
Одержимая бесом,
Положила свой глаз.

Свадьба! Свадьба в разгаре!
Жарко небу в ночи.
Лис! Лабай на гитаре!
Дятел! В бубен стучи!
Волки! Рвите гармошки!
В унисон войте, псы!
Пойте, черные кошки,
За кусок колбасы.

Но средь дикого гама
Раздается вдруг крик:
"К бесу музыку, мама!
Где мой чертов жених?"
Омерзительно ели
Захихикали вдруг.
"Где же он в самом деле?" -
Слышен ропот вокруг.
Может, он обернулся
Стерхом и улетел?
А, быть может, от грусти
Сдуру сам себя съел?
Может, так он упился,
Что уснул под столом?
Нет, со свадьбы он смылся
Незаметно, вдвоем.
И куда – неизвестно,
Нерадивый жених,
На подружке невесты
Скачет он в этот миг.

И кончается в мае
Так, что сердцу невмочь,
Слепоглухонемая
Окаянная ночь.

Сирена

С белоснежной нежной пеной
На устах, уставших петь,
Синекрылая сирена
Рыбакам попала в сеть.

И семь тружеников моря,
Семь отчаянных голов,
Что с ней делать? – стали спорить,
Жадно глядя на улов.

И промолвил седовласый
Самый опытный рыбак:
"Говорят, сирены мясо
Неземной имеет смак…"

А другой, взглянув на невод
И на смуглой кожи гладь,
Предложил с морскою девой
Всей команде переспать.

Но Луис из Картахены,
Крикнув: "Руки прочь! Не трожь!" –
Заслонил собой сирену
И достал дамасский нож.

Закричала чайка в небе.
И сказал рыбак друзьям:
"Чтобы нам врагами не быть,
Я вам славный выкуп дам!"

"А что будет с ней, с сиреной?"
И ответил он: "Клянусь,
Что на ней я непременно
По прибытию женюсь".

И услышал громогласный
Смех сирены за спиной:
"Ты забыл спросить, согласна ль
Я твоею стать женой!
Не предам я дар бесценный –
Вольных два своих крыла.
Где ты видел, чтоб сирена
Окольцована была?"

И рыбацкой той артели
Семь придурков без труда
Переспали с ней. И съели.
И уснули. Навсегда.

Мужчина средних лет

Он был мужчиной средних лет,
Не молод и не стар.
Его жену, его детей
Забрали в Бабий Яр.
И он пошел за ними вслед
Дорогою утрат.
Вот и ворота на тот свет.
Вот и ворота в ад.

Вот и ворота на тот свет.
А у ворот стоят
Два полицая средних лет
И курят самосад.
Они стоят у входа в ад,
А много лет тому
Ходил он с ними в детский сад
И жил в одном дому.
Один – Иван, другой – Андрей.
Предчувствуя ответ,
Его спросили : "Ты еврей?"
И он ответил : "Нет!"
Тогда сказал один из двух:
"Но если ты не жид,
Скорей отсюда во весь дух
Катись, покуда жив!"

Туман клубился, словно дым,
У входа на тот свет.
"Я не уйду!" – ответил им
Мужчина средних лет.
Иван сказал ему: "Балда!"
Андрей сказал : "Балбес!"
И отвели его тогда
К полковнику СС.
А тот раздумывать не стал.
Он был на руку скор.
Он грозный вальтер свой достал
И выстрелил в упор.

Вот так закончил жизнь свою
Сказавший громко "нет".
Но он не долго был в раю,
Мужчина средних лет.
Прошло три дня. И он воскрес,
Поправши смертью смерть.
И пред полковником СС
Стоял худой, как жердь.
Глаза полковнику слепя,
Спокойно он стоял.
– Ты жив?
– Как видишь!
– Но тебя
Я лично расстрелял.
Как выжить ты сумел,
Скажи?
Ответь мне, не тая,
Кто ты такой?
Ты вечный Жид?
– Нет, украинец я.

Канун Рождества

Снег выпал,
Как белый птенец из гнезда.
Снег выпал,
Как счастье порой выпадает.
Я еду по снегу.
Я жму на педали.
Мне нравится эта по снегу езда.

Суббота. Морозно. Канун Рождества.
От ярой пурги голова идет кругом.
И объединяет всех чувство родства
С Марией, с Христом, с декабрем
И друг с другом.

Снег крупный,
Как белого риса крупа,
Библейский,
Как будто небесная манна.
Я еду по снегу,
Колеса крутя,
Как в Ялте курортники
Крутят романы.

Повсюду царит –
И в сосульках осколочных,
И в ярких рекламах
У входа в Пассаж,
И на базарах
Сосновых и елочных -
Безумный предпраздничный ажиотаж.

Колдобины я объезжаю с ухабами
И мчу средь вечерней людской кутерьмы
И женщины кажутся
Снежными бабами –
Все в хлопотах,
Будто бы в хлопьях зимы.

И вдруг торможу у витрин магазина,
Увидев, что снег
Словно вата, горит.
А это на чистом снегу –
Снегири
Пылают,
Как в горле ребенка ангина.

Деревьев заснеженных дивная грация.
Становится мраморным
Серый гранит.
И каждое здание в городе мнит
Себя Белым Домом в день инаугурации.

Под шинами снег, как капуста, хрустит,
И прилипает к бровям и ресницам.
На велосипеде
Я еду столицей
К любимой, которая ждет и грустит.

Приеду.
И снег отряхнувши с себя,
Оставлю
Свой велосипед в коридоре.
И в дверь позвоню.
И на шею мне вскоре
Ты бросишься вдруг, красотою слепя.

И скажешь: "Люблю!"
И пойму я тогда,
Зачем, для чего
В этот вечер, не тая,
Снег выпал,
Как белый птенец – из гнезда,
Снег выпал,
Как счастье порой выпадает.

Диалог актера и режиссера

Актер
Пора сказать, пора.
И я сейчас скажу:
Закончилась игра.
Со сцены ухожу.
Игра не стоит свеч.
Прощайте! Вуаля!
Хочу мосты я сжечь,
И жизнь начать с нуля.
Мне стал безумно чужд
Тот мир, где я – не я,
Где выдуманных чувств
Тлетворный трупный яд,
Искусственная страсть,
Мышиная возня.
Я наигрался всласть.
Играйте без меня!
Я снял с себя парик.
Я грим актерский стер.
Вы слышите мой крик:
Я больше не актер!
Я больше не кумир
Поклонников-химер.
Прости меня, Шекспир!
Прости меня, Мольер!
Осточертело жить
Мне не своей судьбой
И публику блажить.
Я быть хочу собой!

Я кончил монолог.
И главный режиссер,
Наш театральный бог,
Сказал: "Все это – вздор!
Ты хочешь быть собой?
Но зеркала не врут,
А в них ты – Лир слепой,
Тартюф, коварный Брут,
Ты Мышкин – идиот,
Ты Пугачев – смутьян,
Ты – странный Дон Кихот,
Ты – страстный Дон Жуан.
Смешна мне твоя спесь.
Пойми же, дуралей,
Что состоишь ты весь
Из сыгранных ролей.
И как ты ни божись,
И как ты ни крути,
Прожить в театре жизнь –
Не сцену перейти.
Здесь, чтоб собою стать,
Ты должен кем-то быть:
Отелло, чтоб страдать,
Ромео, чтоб любить,
Ясоном, чтобы плыть,
Икаром, чтоб летать,
Фальстафом, чтобы пить,
И Фигаро, чтоб врать.
Зачем ты, полон сил,
Я не могу понять,
Вдруг на одну решил
Сто жизней променять.
Да, наш театр – не храм,
Он – сумасшедший дом.
От фарсов и от драм
Все тронулись умом.
Здесь каждый Фортинбрас,
Макбет или Скопен.
Но хуже в сотни раз
Театр вне этих стен.
Там главный режиссер
Не Бог, а Люцифер,
Помреж – в законе вор,
Завтруппой – лицемер.
Подчас премьера роль
Играет там дурак.
Ты в том театре – ноль,
Зовут тебя – Никак.
Ты там, как манекен,
Безмолвный попугай.
Ты хочешь быть никем?
Я не держу. Ступай!
Я все уже сказал.
Прощай! Иди домой.
Так что же, гдядя в зал,
Молчишь ты, как немой?"


Актер
Молчу я, пряча боль,
Чтоб вслух не зареветь.
Прости меня! Позволь
На сцене умереть…

Золотые мои киевлянки

Перепели всех птиц перепелки,
И умолкли их все перепалки.
Где вы, девочки, телки-метелки?
Где вы, милые,
Елки-моталки?

С кем теперь вы, Галинки-блондинки,
С благородной осанкой Оксанки?
Для кого вы теперь – половинки?
Для кого вы теперь – полонянки?

С кем теперь вы, Кристинки и Верки?
И верны ли о вас кривотолки?
Пионерки мои – староверки,
Комсомолки мои, балаболки.

Неужели увяли ромашки
И замерзли в ночи незабудки?
Как живется вам, пташки-Наташки?
Как живется вам, Людки-малютки?

Неужели все Нинки – на рынке,
А все Анки – в коммерческом банке?
Неужели в чулках-паутинках
Ваши дочери стали путанки?

Евдокии, Сюзанны и Марты
С голубыми, как небо, глазами,
Я всех вас не проигрывал в карты
И всем вам изменял только с вами.

Отчего ж так до боли вас жалко,
Мои музы, мои однолетки,
Неуемные Алки-давалки,
Пышногрудые светки-нимфетки?

Я не верю ни черту, ни Вию,
Что на Байковом ваши останки.
Для меня вы – навеки живые,
Золотые мои киевлянки.

Магдалина

Задолго до того, как древний Песах
Стал Пасхою, свою меняя суть,
В обычный день семь окаянных бесов
Изгнал из моей плоти Иисус.

С тех пор назло досужим кривотолкам,
В душе благоговенья не тая,
За ним везде, как нитка за иголкой,
Беспрекословно следовала я.

Была всегда, Мария из Магдалы,
Я рядом с ним среди учеников,
Что вещему Учителю внимали,
Не разумея смысла его слов.

За то, что, незамужняя девица,
В толпе мужчин за ним я всюду шла,
Меня считали многие блудницей,
Которой никогда я не была.

Мне выпало, за что – не знаю, счастье
Сидеть с ним одесную за столом
И, в голос его вслушиваясь, часто
Предчувствовать, что будет с ним потом.

И неспроста,
Чиста, как голубица,
Я первая
Стояла у креста,
И первая
Пришла к его гробнице,
Чтоб убедиться,
Что она – пуста.

Меня считал он
Самой благоверной
И самой преданной.
И не случайно мне,
А не кому-то
Он, воскресший, первой
Явился наяву, а не во сне.

И первая
Я людям возвестила
Благую весть,
Что Иисус воскрес.
Но все считали, что я лгунья, или
В меня опять
Вселился адский бес.

Пройдут года.
И, не смирясь с утратой,
На Капри, в приснопамятном году
Я с жалобой на Понтия Пилата
К жестокому Тиберию приду.

И кесарю порочному, рябому
Историю распятого Христа
Поведают с невыразимой болью
Мои от слез соленые уста.

Но выслушав меня, он усомнится,
Похабно рассмеявшись мне в лицо.
И я тогда достану из тряпицы
Обычное куриное яйцо.

Скажу "Христос воскрес!" – и скорлупа
Не сразу – постепенно станет красной,
Как кровь Спасителя, которого толпа
Злословила во время страшной казни.

И собственным глазам своим не веря,
Маньяк, чревоугодник, мракобес,
Воскликнет перепуганный Тиберий
Дрожащим голосом: "Воистину воскрес!"

Лысая гора

Что-то ведьмы летать перестали на Лысую гору.
Знать, за лысых мужчин вышли замуж они все подряд
Или клином на юг улетели в осеннюю пору
И на круги своя воротиться забыли назад.

Прежде, помню, лишь свистнешь – на шабаш все скопом слетались:
Кто богаче – на ступе, а кто победней – на метле.
Беспилотники-бабы, куда же вы все подевались?
Тишь на Лысой горе, как покойница в мертвой петле.

А, бывало, вы здесь, непристойные рожицы корча,
Разводили костры и одежду сжигали дотла,
И смеясь, на луну наводили, бесстыжие, порчу,
И плясали, визжа до упаду, в чем мать родила.

Выделялась средь вас та, что самой красивой считалась,
Что могла Млечный Путь одним взглядом лишить молока,
Что, вербой обернувшись, неистово с ветром сношалась,
И была в триста лет ослепительно так молода.

И ходила она, помавая плечами, как пава,
Цветом глаз и волос, словно ночь или уголь, черна,
И за ней волочилась дурная скандальная слава,
Что лишает мужчин она силы, рассудка и сна.

А потом их, целуя, губами надменными губит.
Если взглянешь в глаза ей сквозь длинных ресниц камыши,
То увидишь ты, сколько таких же, как ты, женолюбов,
Сном мертвецким уснули на дне её адской души.

С ней не раз и не два мы играли в Содом и Гоморру.
И не раз и не два с ней летали мы за окоем
В древний Киев, на кручи, на клятую Лысую гору.
И не раз и не два убивали там время вдвоем.

И не раз и не два с ней потом под ржавеющей крышей
Засыпал я, как снег засыпает Печерск и Подол.
Но в объятиях жарких однажды сквозь сон я услышал,
Как навзрыд, словно выпь, по ней плачет осиновый кол.

И ее не будя,
Оставляя свой запах в постели,
Я сбежал на Камчатку,
На Дальний Восток, на Кавказ.
Но за мною повсюду
Летели сквозь дни и недели
Две вороны её колдовских
Обезумевших глаз.

Как я спасся от них, я, наверное, вспомню едва ли.
Помню только, как загодя, перед Великим Постом
Трое старцев святых ведьмы тень из меня изгоняли,
Осеняя чело мне своим чудотворным крестом.

И казалось, навек я забыл чародейку-притвору.
Но как только весна, что-то снова мешает мне спать,
И опять, и опять меня тянет на Лысую гору,
Куда ведьмы давно перестали на шабаш летать.

 

Нерон. Спекталь

Тихий вечер.
Время оно.
Рим. Июль.
Дворец Нерона.
И Сенека возле трона
О законах говорит.
И вбегает Агриппина,
Как актриса с Малой Бронной,
Громко каркая вороной:
"Рим горит!"

Рим горит (Аплодисменты)
Рим пылает (Крики "Браво!")
Полыхает слева, справа
Рим – столица все столиц,
Это зрелище похлеще
Всех чудовищных, кровавых
Гладиаторских побоищ
И ристалищ колесниц.

Как потом напишет Тацит:
Все сгорает, кроме Тибра –
Термы, пышные палаццо,
Храм Юноны и Сенат,
И, сбежавшие из цирка,
Бродят всюду львы и тигры,
И сгоревших римлян трупы
С наслаждением едят.

И стоит Нерон, любуясь
Рыжим заревом пожара,
Восторгаясь панорамой,
Что видна ему с холма.
И, в душе своей ликуя,
Он берет свою кифару,
И, смеясь, на ней играет,
Словно выживший с ума.

И прапрадед Паваротти,
Славный правнук Герострата,
С наслаждением вдыхая
Запах дыма, гарь и вонь,
Изрыгает он из плоти
Сочиненный им когда-то
Гимн во славу Прометея,
Подарившего огонь.

А потом поет о Трое,
О несчастном Илионе,
От которого остались
Мифы, пепел да зола.
И зловещая комета
Предвещает с небосклона,
Что ждет та же участь город
Одноглавого орла.

И мамаша Агриппина,
Глядя с ужасом на сына,
Приказавшего кретинам
Рим поджечь со всех сторон,
Вспоминает предсказанье,
Что ее убийцей станет
Сын, однажды возведенный
Её хитростью на трон.

Акт второй.
Вбегает некто.
Говорит: евреев секта,
Мстя заносчивому Риму
За распятого Христа,
Подпалила все бордели,
Все культурные объекты,
Ипподромы все и даже
Все отхожие места.

И, услышав это, кесарь
Объявляет вне закона
Всех евреев и выносит
Им свой смертный приговор.
И его уводят в спальню
Мальчик Спор – жена Нерона
И супруг Нерона – бывший
Гладиатор Агасфор.

И мудрейший сын эпохи,
Слыша, как в алькове охать
Начинают блуд и похоть,
И разнузданная страсть,
Понимает вдруг Сенека,
Что любого человека
Превратить способна в монстра
Необузданная власть.

И как предсказатель, вызвав
На себя огонь столетий,
Он и без трубы подзорной
Видит в будущих веках,
Как сгорают живописно
Первый Рим, второй и третий,
От империй всех позорных
Оставляя пыль и прах.

Несмотря на это, зритель
Хлеба требует и зрелищ
И актеров заставляет
Выходить на крики «бис»,
И почти одновременно
Вновь являются на сцене
Агриппина и Сенека
Из-за штопаных кулис.

Что касается Нерона –
До тех пор, пока с балкона
Плебс тирану рукоплещет,
Будет вечной роль его
В исполнении блестящем
То месье Наполеона,
То синьора Муссолини,
То еще кое-кого.

Контекст:

Юрій Рибчинський – український поет і драматург, народний артист України. Він народився 22 травня 1945 року в Києві. 1967 року закінчив Київський університет імені Шевченка. Під час навчання в університеті почав публікуватися в періодичних виданнях.

Пісні на слова Рибчинського виконують Софія Ротару, Таїсія Повалій, Анжеліка Варум, Тамара Гвердцителі, Ніна Матвієнко, Наталія Могилевська, Павло Зібров та інші артисти.

Рибчинський – володар звань заслужений діяч мистецтв України (1995) і народний артист України (2000).

Він одружений. Дружина поета Олександра Рибчинська – у минулому тренерка з художньої гімнастики. Син Рибчинських Євген – журналіст, ексдепутат ВР.

Навесні 2020 року "ГОРДОН" опублікував вірші Рибчинського, які поет написав під час карантину.

МАТЕРІАЛИ ПО ТЕМІ
 
 

 
Вибір редакції
 
 
 
Найпопулярніші матеріали